books >> Роман Рядинских. "Ближе к небу"

Парашют с размаху ложится на мою спину. Я вынужден чуть выдохнуть воздух, и грудные лямки все-таки сходятся на мне. Проверил, - карабин застегнется, пока рано защелкивать. Я приседаю, ловлю левой рукой ножную лямку и с усилием пристегиваю карабин. Секундой позже застегнута правая лямка. До взлета еще несколько минут. Самолет-буксировщик еще в небе и я докуриваю сигарету. В динамике планера раздается трескучие голоса <отцепка - подтверждаю>, и самолет, переложив рули высоты, с урчащим звуком работающего двигателя начал стремиться к земле. Вот он, красиво выровнявшись на глиссаде, еще раз взвыв мотором, пролетает над нами, и спокойно касается колесами летного поля, потревожив лишь высокую траву да собирающих мед крупных шмелей.

Сигарета давно потушена и растоптана каблуком. Слегка крякнув, я застёгиваю грудную перемычку парашюта, и, касаясь коленями приборного щитка, усаживаюсь в самый лучший учебно-тренировочный планер истории ДОСААФ СССР и новейшей истории.

Самолет, бухча и рыча, подпрыгивая на кротовинах, приближается ко мне. Довольное лицо летчика -буксировщика выражает исконное наслаждение погодой: кучевка стоит многообещающая, куда не кинь взгляд - всюду гигантскими кусками ваты клубятся облака, слегка серые в самом центре. Пилот подмигивает и показывает большой палец. Будем собираться.

Пока бухчит приближающийся буксировщик, я пытаюсь поправить сложенный в несколько раз чехол от планера. Летать со стандартным штатным сиденьем мне практически невозможно: высокий рост приводит к тому, что моя макушка упирается в фонарь, а колени в приборную доску. Поэтому я сижу на импровизированном сидении, которое слегка ниже стандартного, слегка настолько, чтобы не сидеть на дюралюминии и не касаться макушкой плексиглаза. А еще там есть такая небольшая ступенечка, которая очень неприятно может врезаться ноги, именно там, где они только начинаются, чуть ниже спины.

На приборной доске прикреплена старая табличка, которая меня всегда веселит. У нее есть одна орфографическая ошибка, которую знают все планеристы СССР. А гласит она вот что: <НАИМВНЬШИЙ ВЕС ПРИ ПОЛЕТЕ В ОДИНОЧКУ 65 кг>. Улыбнувшись, я регулирую триммера на минимум усилия на ручку, проверяю ногами руль направления планера, выпускаю и убираю закрылки и щитки. Все это я уже делал на стоянке, но привычка проверить непосредственно перед стартом крепко сидит во мне, доведя действия до автоматизма.

Вдруг обнаруживается какое-то многочисленное, в аэродромном разнообразии, насекомое, залезшее далеко под форточку, так просто не дотянуться и не выгнать. Приходится выгонять сложенной картой. У меня уже был опыт, когда на самом взлете на высоте примерно метров 20-30, муха сквозь переднюю щель обдува прямехонько попала мне в правый глаз. Представьте: взлет, буксировка, самые ответственные моменты, планер трясет от спутной струи, тут еще и погода колбасит, буксировщик норовит то в пеленг уйти, то в превышение, а тут насекомое поселилось в правом глазу, и, видимо прекрасно себя чувствует. От удовольствия лапками шевелит. И причмокивает, наверное. Пришлось мне эту заразу катапультировать из глаза. В обычной жизни мы достаем платочек и аккуратно вытаскиваем предмет из глаза. Или же идем в ванную и промываем глаз. Или же просим товарища, товарку или на худой конец прохожего, чтобы он посмотрел, где именно поселилась это чудо природы. И все. А тут, в воздухе, когда все внимание приковано к скорости, к фалу и буксировщику мне пришлось просто пальцем полезть в глаз, выковырять там эту муху и щелчком отправить ее куда-то в сторону. При этом обязательно слегка ругнуться. А то не поймут. Когда я приземлился, потом, я подошел к зеркалу и увидел останки мухи по всему глазу: лапки, крылышки, какие-то мелкие штучки. И сразу же глаз заболел и рванули слезы. Вот что значит полет: не замечаешь мухи в глазе, зато планер видишь на расстоянии пяти километров от себя.

Самолет подрулил и остановится передо мной. Выпускающий пристегнул фал к планеру, я отпустил замок, который клацнул сухим металлическим звуком. Закрываю фонарь, проверяю фиксацию замка фонаря, быстро огляделся по сторонам. А пока выпускающий поднял крыло планера, и, характерно размахивая правой рукой, подает знаки удаляющемуся буксировщику, чтобы он выбрал слабину фала. Рука помощника описывает круг и застывает в вертикальном положении. Планер дернулся и, наклонившись на нос, замер в ожидании взлета. Слегка провисший фал лег на иссушенную августовским зноем траву.

Микрофон в руке. Пора приступать к знакомой для всех летчиков-планеристов молитве: <полсотни восьмой, рули, закрылки проверил, барограф включен, кап пристегнут, фонарь закрыт, слабина фала выбрана, к взлету готов, парение>. Вот оно, парение... Мечта всех летчиков-планеристов. А погодка-то, погодка! Как раз летать. Как говорят планеристы: и кирпич парит. Кинь кирпич в воздух, а он не упадет, а скроется где-то высоко в небе, удаляясь вверх по спирали. Ну, конечно же, такое не может быть в жизни никогда, а вот бумагу и всякий легкий мусор запросто можно увидеть на высоте. И самое интересное, что этот мусор попадает в воздух совершенно самостоятельно, подхватываемый ветром с самой земли. Летишь, бывало, а рядом газета кружится. Или пустой пакет. Или птица. Насчет этих халявщиков - отдельный разговор.

Легкий разбег: Со стороны, конечно смотрится все по другому. Когда я впервые увидел взлет планера, меня это совсем не проняло. Ну, подумаешь, аэропоезд постепенно разбегается, планер оторвался от земли и остался в воздухе, когда буксировщик еще бежал по полю. И эта сцепка скрылась за лесом. Ничего такого, скажу я вам. А вот если сидеть внутри - это совсем другое дело. Сидишь себе, теснота в кабине, карта уползла куда-то вбок, бутылка с водой мешает правой ноге, левая в районе колена упирается в рукоятки выпуска закрылков, мухи, понимаете ли, в глаз планериста целятся. Планер разбегается, как телега по бездорожью, подпрыгивая на кочках. Макушка то и дело достает до плексиглаза. Но буквально через несколько секунд, огрев по голове козырьком в крайний раз, планер завис в воздухе. Теперь главное держать на прицеле буксировщик. Мысленно рисую прицел и, как в кинохронике, нажимаю гашетку: дыдыдыды. Патронов нет. Ничего не происходит. Буксировщик перевалил за границу аэродрома и лег на правое крыло, выполняя первый разворот в сторону Южного Буга. А над лесом тряска! Вы думаете, планер летит, как <Мерседес> по идеальной дороге? Дудки. На взлете его местами так трясет, что если бы не привязные ремни, можно было бы вывалиться и прийти домой пешком, без матчасти. И при всем при этом, необходимо держать <прицел> на буксировщик, постоянно работая ручкой. Раз! Ручка у левого борта, два, - у правого, кренчик выровняли. А тут быстренько надо дернуть ручку на себя, а тут от себя. О, кажется, прошли хороший поток. Дальше должно быть поспокойнее. Ровно до следующего облачка, где, по всей видимости, спрятался хороший поток: буксировщик поднимает туда уже третий планер. А два предыдущих, мелькая еле различимыми искорками дюрали, отползают все дальше и дальше к югу. Еще совсем немного времени, и их не станет видно. Узнать об их местоположении можно исключительно из радиообмена и из опыта. Не пойдут планера в непогоду, т.е. в чистое небо, когда кругом стоит такая кучёвка. Они идут по облакам.

Щелкаю пальцем по высотомеру. Они у нас такие, слегка запаздывают. Ага, пятьдесят метров набрали одним щелчком:

Пока не шибко трясет, можно глазеть по сторонам. А вид какой, господа! А какой обзор! Ты в кабине планера, как в истребителе, круговой обзор на десятки километров Как говорят летчики, когда погода хорошая и нет дымки: <видимость - миллион на миллион>. Фонарь <Бланика> - не маленькое окошечко самолета. Это не окно автомобиля. Это не хухры-мухры и цацки-пецки. Это фонарь планера, который позволяет обозревать окрестности ровно настолько, насколько у меня прокручивается шея с головой. Можно повернуть голову назад, скосить глаза и тогда будет видно, что творится сзади. Сзади <мессеров> не наблюдаем, значит, больше смотреть назад не будем. А вот по сторонам - это да: Планерист просто обязан смотреть по сторонам. Больше, чем куда-либо. Зазевался, встретился с кем-то, ну пришел пешком домой, а вот матчасть будет жалко. Звездюлей получишь: Бывает в одном потоке несколько десятков планеров, например, на соревнованиях, перед стартом. Не набор высоты, а свалка целая. Похожую картину можно наблюдать в конце лета, когда родители-аисты вместе с молодняком сбиваются в стаи и стоят в одном потоке. Когда их много, хорошо становится видно <воронку>. Сейчас отцепляться буду, а то задуло снизу конкретно, вариометр даже крякнул. Да и <Вильга> резко вверх подалась. Все, не тормози, сникерсни. Рука тянется к Т-образному замку. Клац! Фал провис и потянулся змейкой за освободившимся от груза буксировщиком. Краткий доклад об отцепке. Ура! Планер в свободном полете. А знаете, что такое свободный полет, когда за планер никто не тянет вперед? Это что-то. Так просто не расскажешь. Это так же невозможно описать, как вкус свежего пива с жажды, или же невозможно описать невесомость. Голые факты, и все. Поэтому закругляюсь с этим, летим дальше. Это кайф. Не, это кайфище. Бухтящий буксировщик, упав на крыло, на глазах уменьшается в желтоватый крестик, падая как камень. А ты наоборот, влекомый, казалось бы какой-то противоестественной силой, карабкаешься вверх. Вспомнил шутку: <и как эта железяка летает - не пойму. Кусок железа, а парит>.

Стал в спираль. Сейчас буду щупать поток. Какая красотища открывается: вот речка извивается, то каким-то серебристым, то темно-зеленым цветом, а вот шоссе, по которому мы пятнадцать минут ехали на машине друга до аэродрома. А вот лесок, в котором мы вчера собирали дровишки доля сауны. Озера превращаются в блюдца с водичкой, железная дорога в натянутую ниточку, по которой ползет игрушечный состав из крохотных вагончиков. Вот колхозник, начальник своего трактора, что-то колдует рядом с ним, а вот... А вот возле речки девки загорают. Совсем дикие. Интересно, надо бы поподробнее покружиться, место засечь. А вдалеке, скрытый дымкой выхлопа знойного дня, застыл утопающий в зелени город: Спица телевышки, видной с любой точки города, теперь ниже меня. Даже не спица, а иголка. В такие моменты просыпаются очень теплые чувства, видеть с такой высоты свой город, те проспекты, на которых ты вырос, на которых прошло твое хулиганское детство, юношество, студенчество: Прожив больше двадцати пяти лет в одном и том же районе города, когда каждый дом тебе знаком с детства, испытываешь необыкновенные чувства увидеть теперь все это с высоты птичьего полета, на удалении двадцати километров. Конечно, отдельные дома не видны, а вот улицы и микрорайоны - запросто. Помнится, с инструктором мы тайком летали к самому городу, где я пролетал озеро, где учился плавать, сады Пироговки, где я тырил яблоки, а минутами позже - родную школу и крышу своего дома. Естественно, мы никому про это не сказали. Как потом оказалось, все спортсмены с инструкторами по их просьбе летали над городом с исключительно одной целью: глянуть, что сейчас происходит в родном дворе. Естественно, ничего толком не разглядеть с высоты полторы тысячи метров, но сам факт присутствия НАД родным домом вызывает очень приятные чувства и повод потрепаться с приятелями в пивнушке. Через несколько лет занятий в клубе выяснилось, что над городом не летал разве что ленивый, хотя это запрещалось - мы уже находились в зоне действующего военно-транспортного аэродрома Гавришовка. А там радары, могут нас заметить, сообщить руководителю полетов, который по голове гладить не будет. Во всяком случае, поругает, пряча улыбку.

Вот, кажется, отцентрировал поток. Пока так себе, полтора метра, Высота - шестьсот. Ничего, сейчас поток загустеет, окрепнет и потащит меня к центру кучевого облака. Виток, второй, третий, четвертый. Планерист, бывает, часами так выпаривает с малой высоты, и ничего. Час вертелись на одном месте? Попробуйте. Те, кто через полчаса смогут пройтись нормальным шагом и при этом не блевануть, не вспотеть, и не хихикать - заочно может быть записан в спортсмены. Летать будет. Во всяком случае, взлетать и садиться - точно. А сколько таких витков приходится делать планеристу в стандартный день? Не счесть. Сначала было как-то непривычно, а потом так привык крутиться, что в любой момент мог определить стороны света и все мыслимые ориентиры, так все примелькалось в голове, за несколько лет полетов. А сначала: Я про это отдельно напишу, про самые первые полеты <сам>.

Поток наливается. Крепнет. Стрелка вариометра постепенно укрепляется на двойке и начинает намекать на большее. Ну что же, подождем, вещь всего-то прошли несколько минут после отцепки, а хочется быть уже в космосе. Ведь Москва не сразу строилась. Не торопимся, спешка тут не к месту. Говорят про планеристов, что они поток <задницей> чувствуют. И как это, думал я? Потом, когда стал летать самостоятельно, вдруг понял, что действительно, поток ощущается именно пятой точкой. Можно даже на вариометр не подглядывать, а сконцентрироваться на ощущениях.

А знаете, как себя чувствуешь на высоте после иссушающего летнего зноя? Просто сказочно, скажу я вам. Мне теперь искренне жаль тех людей, которые сейчас, задрав головы, смотрят на меня. Им жарко, они истекают потом, их кусаю всякие августовские мухи, они мечтают о пиве и о: стоп. О чем это я? Первым делом ведь мы того, <полетаться>, а потом можно и все остальное. А наверху холодок, в форточку влетает свежий, так сказать, горный воздух. А вот и газета кружится далеко. Погода многообещающая. Кирпичи еще не летают? Я оглядываюсь. Нет, кирпичей не видно, а вот планер в шестистах метрах надо мной видно. Его затягивали раньше меня другим буксировщиком. Скоро мы с ним пойдем бороздить просторы пятого океана, а пока надо, как говориться, наскрести (подскрести, нашкрябать, нашкандыбать, накрутить, намотать).

На приборе - девятьсот метров. Значит, после отцепки уже триста метров набрал. Вообще, стандартная высота отцепки - восемьсот метров. Но иногда, в потоке, можно отцепляться и пониже: бензин экономится: Тысяча метров уже, поток просто королевский: три метра в секунду и даже чуть больше. Планер, который был выше, уже почти под кромкой, носится большими кругами. Явно меня ждет. Подожди, дорогой, я быстро, я сейчас. Пару минут и я на одной с тобой высоте.

Я нахожусь в центре невидимого потока. Крен тридцать градусов, даже больше: чем больше крен, тем уже получается спирать, тем лучше планер вписывается в узкий поток. Но всегда нужно помнить и о том, что можно перестараться. Найти оптимальное положение планера в потоке это искусство, базирующееся как на личном опыте, так и на научных теориях.

Ох, как здорово находиться в таком потоке, когда планер слегка подбрасывает и тянет вверх. Главное ему тут не мешать. Я с интересом наблюдаю его эволюцию, забрав ноги с педалей и управляя только ручкой, поправляя крен. <Бланик> сам держит поток и, кажется, сам его центрирует. А по приборам просто мечта идиота: подъём от трех до четырех с половинкой метров в секунду.. Рука тянется с микрофону. Нужно нашим тренькнуть пару строчек в эфир. Во-первых, это просто необходимо по инструкции. Понятное дело, что пока я над аэродромом, меня хорошо видно, а вот если я на удалении, скажем сорока километров? Руководитель полетов, наш <батько>, должен знать, куда разлетелись его птенцы в свободной охоте: Конечно же, докладывая, надо намекнуть и про поток. Говорю коронную фразу, которую в мирской жизни бы не поняли - <у меня четырехметровый>. Это небольшой маячок для тех, кто набирают высоту ниже меня. Те планера, у которых ситуация послабее, подтянутся ниже и начнут набор.

Вы скажете, ну чего я так ударился в какие-то подробности, которые и так все знают? Чай не чайники читают, летали, знаем. И пиво пили в баре аэродроме, и сауну жгли, и к поручику в домик ломились ночевать, с вараном под мышкой. Хотя, вы, скорее всего даже не знаете, кто такие вараны. Из энциклопедии вараны - это современные потомки вымерших ящеров. На языке летчиков-планеристов винницкого АСК - это молодые, необъезженные девушки, из ближайшего села Сутиски. Вараны есть дикие и домашние. Дикий варан, наиболее распространенный вид, представляет собой особь женского пола, которая постреливает глазками в летчиков, пытаясь всяческим способом узаконить свои отношения, с целью переезда из села в город. Из состояния <дикого> в <домашнего>, варан перескакивает моментально: достаточно одного вечера, проведенного с летчиком, как варан добреет, доверчиво прижимается к летчику и заглядывает ему в глаза. Иногда происходит и обратный процесс, когда, например, варан почем зря открывает рот, а там зубы золотые в шахматном порядке, и еще скажет что-то непотребное. Тогда варан становится снова диким-диким и занимается свободным поиском следующей жертвы. Наблюдаются сезонные миграции варанов на зимний период из села в город и, соответственно, весенняя миграция весной. В моменты групповых гуляний на День Авиации, например, наблюдается массовое одомашнивание варанов, при чем процесс одомашнивания проходит по всей округе, с соответствующими смешками, повизгиваниями и похлопываниями. Иногда после этого можно заметить планеристов, которые почему-то, от чего-то начинают лечиться, показывая на варана, моментально ставшего диким.

Теорию варанов мы рассмотрели. Отдохнули, можно сказать, переключившись с высоты птичьего полета в планирование вечернего отдыха пилотов, который никто не запрещает. Теперь можно вернуться в небо, в прямолинейный полет от одной точки в другую. Для чего, вы спросите? А вот почему, смотрите: спорт в том и заключается, что нам нужно не просто барахтаться в небе в потоке, чтобы наслаждаться жизнью птицы, а нам нужно выполнить определенное упражнение, характерное году обучения. Например, есть упражнение - полет по маршруту. Представьте себе треугольник, перенесенный на карту. Углы треугольника - это поворотные пункты. В процессе упражнения необходимо долететь до этих поворотных пунтов, зафиксироваться там, замкнуть треугольник и вернуться на базу. Не забываем, что при полете от одного угла до другого мы будем несколько раз терять высоту при прямолинейном полете, или как еще говорят, при переходе.

Ну что, полетели дальше?

Отваливаем с приятелем от облака. Закрылки спрятаны, ручка управления переводится в положение от себя. Чтобы снять нагрузку с ручки, перевожу триммер в положение <пикирование>. Что происходит? Планер, чутко слушающий волю спортсмена, наклоняет нос ниже горизонта, и, постепенно разгоняясь, несется вперед. При этом в кабине слышен характерный шум от набегающего потока воздуха.. При прямолинейном полете мы теряем высоту, выполняя задание. Наши <Бланики> обладают качеством, которое позволяет пролететь прямо, с потерей одного километра высоты, около 25 километров. Все зависит от состояния планера, от скорости снижения (а чем выше скорость полета, тем быстрее аппарат снижается к земле).

При переходе выдерживаем определенную скорость. Рядом летит второй планер, а через фонарь видна даже довольная моська пилота. Можно и рукой помахать, или язык высунуть, или рукой показать что.

Так проходит несколько часов парения. Пора возвращаться домой. Надо дать возможность попарить товарищам, которые сейчас сидят на <точке>, возле разложенных полотнищ, и, щуря глаза под козырьком-ладонью, высматривают в небе крохотные точки, которые за некоторое время превращаются в планера.

Разворачиваемся в сторону аэродрома. Высотомер показывает хороший запас высоты, значит, можно увеличить скорость планера. Ручку управления передвигаем вперед, и, для того, чтобы рука постоянно не давила на ручку, <помогаем> планеру: двигаем небольшой ручкой, которая называется <триммер>.

На подходе сообщаю в микрофон о своем действии: <задание закончил, разрешите вход в круг:> Вот видно поле, разложенные знаки. Руководитель полета <приветствует> меня, дав разрешение на вход в круг и сообщая условия посадки. Планер, развив скорость, теряет с трудом заработанною высоту. С каждой секундой высота уменьшается на три метра. Десять секунд - тридцать метров, минута - практически две сотни. Стрелка высотометра неумолимо приближается к отметке <300>, это та высота, при которой необходимо выполнить весь расчет посадки. У нас нет двигателя. Посадка, как у космических челноков, только одна. Поэтому с этой высоты мы предельно внимательны. Управление аппаратом тяжелее воздуха не прощает ошибок. Тем более, что в большинстве случаев, самое сложное в авиации - это посадка. Казалось бы, а что тут такого? Читали, видели, знаем, по телеку видели приближение полосы, огни аэродрома, касание и торможение. А вряд ли кто-то точно представляет, сколько действий при этом производит пилот. Попробую описать лишь некоторые из них. Смотрите, за десятки секунд нам надо: рассчитать вход в круг приземления, рассчитать схему захода <в ворота>, гасить высоту с помощью воздушных тормозов, контролировать её, скорость снижения, горизонтальную скорость, контролировать воздушную обстановку, при этом ноги и руки постоянно находятся в действии, удерживая четко определенную траекторию посадки (глиссаду). Представьте себе, вдруг на посадке поддул ветерок, и аппарат резко накренило в сторону. А мы быстренько это парируем с помощью рулей.

Пока вы читали эти строки, в реальной жизни мы находились бы на заключительной стадии полета. Планер, выпустив из крыльев воздушные тормоза, сохраняя постоянную скорость снижения, наклонив вниз свой нос, постепенно приближается к посадочным знакам. Вот трава, которая сверху казалась сплошным ковром, с большой скоростью приближается к тебе, скользя под крыльями. Пора выполнять выравнивание, т.е. нос планера немного поднимается, и планер начинает лететь параллельно земле. Прямолинейный полет долго продолжаться не может, и, планер, теряя скорость и высоту, и последних сил стараясь удержаться в воздухе, все же касается колесом земли, еще разок на полсекунды подскакивает на мелкой кочке-кротовине, и возвращается в пешеходную стихию. Недолгая пробежка по полю, скорость неумолимо приближается к нулю. Планер, качнувшись, опускает крыло на землю.

Открываю фонарь, выдергиваю скобу привязной системы. Все, я дома, можно достать из кармана мятую сигарету и сделать первую за несколько часов затяжку. Парашют бережно возвращен в кабину, фонарь благодарно закрыт. Растирая затекшие ноги, подхожу к летной братии: теперь можно поделиться с коллегами о погодной обстановке, потрещать, где и когда были <волшебные пендали>. Хотя все прекрасно понимают, что эти потоки больше не догонишь, но все, и стар, и млад, жадно слушают, где мы поймали четырехметровый, а где, наоборот, <сыпало> к земле в нисходящем потоке, где <держало>, где висели самые вкусные облака:

Полет закончен. Сигарета скурена до фильтра. Если полетный день закончен, тогда пора возвращать планера на стоянку.

За нами приезжает трактор, или любое другое средство передвижения типа автомобиля, к которому привязаны три фала: короткий, средний, и длинный. Так происходит буксировка планеров на стоянку. На стоянке планера <привязываются>, то есть под крылья ставятся специальные распорки, рули фиксируются струбцинами, и так далее. Мало ли, подует ночью ветер, или налетит шквал. Он не сможет тогда сдвинуть планер с места, так как он крепко зафиксирован.

Ну, а что делают пилоты после полета? Как правило, пиво ставится в холодильник заранее. Остается только сдать на склад парашюты, сходить в летний душ, подставив свою довольную моську под теплые струи нагретого летним солнцем воды. Жара постепенно сходит, и начинают появляться первые злобные комары:

А знаете, больше в мире нет ничего лучшего, чем после хорошего полета, после душа, захватить их холодильничка пиво для себя, и для друзей, сесть в тенечке на скамеечку, и, покуривая сигаретки, слушать очередные байки: Представьте себе оранжевый летний закат, из сауны клубится дымок, недалеко жарятся шашлыки, из самовара валит дымок свеженаколотой щепы, планера на стоянке, - пора приступать к незатейливому предполетному отдыху. Ведь тот, кто не умеет хорошо отдыхать, не умеет хорошо летать. Завтра снова полеты, снова небо, снова будем смотреть на неожиданно ставшей крохотной землю, и снова будем слушать и рассказывать байки:

Если не верите - приезжайте к нам на аэродром. Увидите, что все это - правда.

Design ©2004 Lisk
материалы сайта (изображения, кроме эмблемы клуба и тексты) распространяются на условиях GFDL